Игорь Пыхалов (pyhalov) wrote,
Игорь Пыхалов
pyhalov

Category:

«Граждане, сдавайте валюту!»

Из воспоминаний М.П. Шрейдера «НКВД изнутри: записки чекиста»:

После окончания лечения в Севастопольском санатории и поездки на пароходе в Батуми и обратно в Ялту, когда мне посчастливилось провести 3-4 дня в обществе В.В.Маяковского, о чем я писал в разделе «Совкино», я возвратился в Москву и был вызван к начальнику ЭКУ Прокофьеву, который сказал, что меня решено направить в Ленинград для усиления работы по борьбе с валютчиками.

Я выразил готовность немедленно выехать к месту назначения.

— В Ленинграде творится, что то непонятное, — начал объяснять мне обстановку Прокофьев. — На наши многократные предложения развернуть работу по изъятию валюты, они отвечают, что в Ленинграде таковой почти нет. Этому трудно поверить. Думается, что тут дело не в отсутствии валюты, а в неумении или нежелании серьезно заняться этим вопросом. Мы направим вас в Ленинград для организации особой оперативной группы. Вы будете находиться в подчинении у начальника ЭКУ Ленинграда товарища Жупахина и его заместителя Красношеева.

...

Поскольку в Ленинграде, как в свое время и в Москве, не было специальной агентуры, пришлось прибегнуть к прежнему методу, т.е. по спискам, взятым в горфинотделе, приглашать к себе повестками бывших нэпманов, торговцев, ювелиров, часовщиков, врачей, имевших большую частную практику и т.п.

Вскоре через завербованную агентуру были получены данные, полностью подтверждающие правильное предположении руководства ЭКУ Москвы — ленинградские нэпманы и дельцы скупили золота и валюты не меньше, чем московские.

Наладив организационные мероприятия, наша особая оперативная группа приступила к изъятию валюты. Одна из первых крупных операций была следующая.

К нам поступили сведения, что один часовщик, кустарь-одиночка, имеющий маленькую мастерскую в одном из подъездов на Петроградском проспекте, систематически скупал золото и валюту. Было решено произвести у него на квартире обыск. Проживал он где-то в районе Сенного рынка,

Прибыв по указанному адресу, мы были крайне удивлены более чем убогой обстановкой: квартира часовщика состояла из двух маленьких каморок в полуподвальном помещении, в которых царила невероятная нищета. Жена и малолетние дети часовщика были в каких то лохмотьях и по их внешнему виду можно было подумать, что они много дней голодают.

В первый момент я подумал, что это какая то ошибка агентуры и хотел даже не производить обыск. Но все же для порядка, обратился к часовщику с вопросом:

— Нам известно, что вы в течение нескольких лет скупали много золота и валюты. Где же вы храните ваши ценности?

— Вам кто-то на нас наговорил напраслины. Муж еле зарабатывает на хлеб. Вы видите, я и дети живем впроголодь

Интуитивно я верил в ее искренность. Но мне показалось подозрительным молчание часовщика.

Отозвав его в сторону я вторично спросил, где он прячет ценности и добавил, что у нас имеются точные данные, где, когда и у кого он приобретал золото и драгоценности, и назвал две-три фамилии маклеров.

Часовщик побелел и с заминкой, еле выдавливая из себя слова, начал отрицать наличие у него ценностей, но в его глазах я уловил страх уличенного человека.

Мы приступили к тщательному обыску и наконец, в подполье обнаружили закопанными большое количество золотых слитков червонного золота банковского формата. Наверное эти слитки сохранились еще из дореволюционных запасов царской России.

В общей сложности у часовщика было найдено более 13-ти килограммов чистого золота в слитках, много драгоценных изделий и прочих ценностей.

Увидев все это богатство, жена часовщика разрыдалась и стала кричать на мужа.

— Убийца, подлец! На твоих глазах дети голодали, а ты держал все это в подполье. Негодяи! Тебя мало на куски разорвать. Будь ты проклят!

Часовщик молча и тупо смотрел на рыдающую жену и не пытался оправдываться. Видимо, он так был подавлен утратой своих драгоценностей, что потерял способность испытывать какие либо другие чувства. Возможно, что он вообще ничего кроме золота не любил и был глубоко равнодушен и к жене, и к детям.

Этот человек напоминал по своему облику шекспировского Шейлока, или скупого рыцаря. К тому времени я уже очень многих валютчиков повидал, но ничего подобного мне еще встречать не приходилось.

— Заберите этого подлеца! Заберите этого бандита от меня! — кричала несчастная женщина, обращаясь к нам.

Мы вернули жене часовщика некоторые золотые вещи (часы, кольца и др.), чтобы обеспечить ей и детям какой-то прожиточный минимум, а его арестовали.

Вскоре коллегией ОГПУ часовщик был осужден на 10 лет ИТЛ, а его жена поддерживала с нами связь и оказала большую помощь в выявлении многих валютчиков, связанных с ее мужем.


Когда в первые два-три дня после начала наших операций по изъятию, сумма сданных в госбанк валюты и золота превысила 200 тысяч рублей, всем работникам Ленинградского ОГПУ стало ясным, что ЭКУ ранее не уделяло этому вопросу должного внимания.

Медведь, которому я доложил о наших первых успехах был очень доволен и стал спрашивать, чем нам нужно помочь.

Сначала я «гордо» отказался, сказав, что ничего не нужно.

— А как с транспортом? — спросил Медведь.

— Никак. Ездим на извозчиках.

Тогда Филипп Демьянович позвонил управделами и распорядился выделить в мое распоряжение персональную машину, и кроме того обслуживать автомашинами и других работников нашей группы. Не следует забывать, что в то время автомашин в ГПУ было очень немного.

По мере того, как налаживалась агентурная работа и все увеличивались списки лиц, у которых должны были находиться большие запасы валюты и золота, наша группа начала приступать к массовым операциям.

Для этой работы нам отвели помещение клуба сотрудников ГПУ Ленинграда, над входом в который красовалась старая клубная надпись «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ».

Выявленных валютчиков мы разбивали на однородные группы: из бывших владельцев мануфактурных и галантерейных магазинов; владельцев ювелирных магазинов; владельцев ресторанов и кафе; врачей: гомеопатов, венерологов, гинекологов, урологов, зубных техников; часовщиков; торговцев мясом и т.д.

По каждой отрасли собиралось довольно много валютчиков. Особенно большое количество было валютчиков часовщиков и ювелиров.

Затем та или иная группа приглашалась повестками, с приводом, к нам в клуб.

Когда очередная группа была собрана и размещена в зале клуба, я обычно выступал перед валютчиками и делал им краткий доклад об индустриализации страны, о крайней нужде в золоте и валюте, необходимой для закупки импортного оборудования: станков, машин и т.п.

Далее я заявлял, что мы пригласили их, так как нам доподлинно известно, что у каждого из них имеются большие накопления валюты и золота.

— Для чего вы храните золото и валюту в кубышках? Неужели надеетесь на реставрацию монархии? Ведь вы должны понимать, что этому никогда не бывать. Пряча золото и валюту, вы становитесь ярыми врагами советской власти, а с врагами мы будем расправляться, так как они того заслуживают, — устрашал я бывших нэпманов и спекулянтов.

Затем я ставил аудиторию в известность, что все кто отдаст валюту и золото добровольно, получат возмещение советскими деньгами по существующему курсу. В случае же, если будет оказано сопротивление, валюту мы все равно найдем, но тогда она будет конфискована, а виновные, не сдавшие валюту, привлечены к судебной ответственности.

Каждый раз, когда в клубе собиралась та или иная группа валютчиков, среди них было два-три человека, ранее завербованных нами и уже сдавших валюту. После моего выступления и агитации, когда исчерпывались уже все доводы, доказывающие целесообразность добровольной сдачи валюты, один из наших ранее разагитированных валютчиков (мы старались вербовать их из лиц, известных в деловых кругах) вставал и громогласно заявлял:

Да, товарищ начальник, вы правы. Я не хочу быть врагом советской власти ... Я скопил несколько тысяч иностранной валюты и согласен добровольно сдать их государству.

Некоторые из них при этом артистически рыдали и били себя кулаками в грудь.

Раскаявшегося валютчика тут же при всех, усаживали за стол и он начинал писать заявление о сдаче валюты государству.

Как правило, вслед за подобными инсценированными выступлениями, начинали несмело подниматься некоторые, уже настоящие валютчики и также делали заявление о желании сдать валюту, и как только подобное заявление было написано, оперативные работники, сразу же вместе с валютчиками на автомашинах ехали к ним домой, изымали валюту или золото, привозили все изъятое в помещение клуба и на глазах у всех остальных валютчиков производилась сдача валюты и выплата владельцам ее стоимости по официальному курсу советскими деньгами. После чего лица, сдавшие ценности расходились по домам.

Этот метод давал замечательный эффект. Подавляющее большинство валютчиков, видя подобные примеры, решали добровольно сдать имеющуюся у них валюту и задерживались у нас в клубе не более семи-восьми часов.

Исключение составлял небольшой процент. Это были особо упорные, которых, в случае отказа добровольно сдать валюту, на вторые сутки отправляли в камеры и заводили на них следственные дела.

Все это, конечно, относилось только к тем лицам, наличие валюты или золота у которых было точно установлено и подтверждено агентурными данными.

Необходимо отметить, что случаи ошибок и задержания людей, у которых не оказалось в наличии валюты, были единичными. За весь период работы в Ленинграде (около года) их можно было пересчитать по пальцам. Обычно это были случаи умышленного оговора по мотивам каких либо личных счетов. Но повторяю, что таких случаев было крайне мало. Ведь каждый агент знал, что давая нам неверные сведения, он тем самым ставит себя под удар, как лжесвидетель и провокатор. Что же касается анонимных сообщений, которые, кстати сказать, в те годы также были единичными, то они нами первоначально тщательнейшим образом проверялись и, как правило, почти всегда подтверждались.

Помню один случай наиболее упорного сопротивления, оказанного нам бывшим крупным торговцем мясом Комаровым. В прошлом он был членом союза русского народа.

Никакие способы воздействия и уговоры сдать золото добровольно ни к чему не привели. Он клялся и божился, что у него нет никакого золота. Тогда Комарова посадили в камеру.

На другой день агентура сообщила, что Комаров во всеуслышание заявил в камере, что он не собирается поддерживать «жидовскую власть» и что скорее подохнет, чем укажет место, где спрятано золото.

Когда мне доложили об этом, я отправился в камеру, где находился Комаров с несколькими другими заключенными-валютчиками.

— Итак, Комаров, вчера вы сказали, что хотя у вас и есть золото, но вы не собираетесь поддерживать «жидовскую власть». Значит вы бережете свое золото, ожидая возвращения царя-батюшки? Ну так вот, я при всех задержанных даю слово, что сегодня же ваше золото будет у нас. — С этими словами я вышел и тут же попросил привести Комарова в мой кабинет.

Комаров оказался действительно отъявленным врагом советской власти. Он был до предела озлоблен и обо всем советском говорил с плохо скрытой ненавистью. Но в процессе допроса, расспрашивая его о семейных делах я уловил его слабость, выражавшуюся в большой любви к дочери.

Прервав допрос, я вышел и попросил кого-то из работников поехать к Комарову на квартиру и привезти ко мне его дочь.

Вскоре она приехала. На вид ей было лет двадцать пять. Она оказалась довольно культурной женщиной.

Рассказав ей о последствиях, которые могут постигнуть ее отца в случае, если он не сдаст добровольно имеющееся у него золото, я без особого труда убедил ее воздействовать на отца и уговорить его сдать золото. Затем мы вместе с нею вошли в комнату, где с кем-то из следователей находился Комаров.

Увидев дочь, Комаров сразу изменился в лице и побледнел. Дочь бросилась к нему, опустилась перед ним на колени и начала умолять его, чтобы он немедленно рассказал, где спрятано золото и не подвергал опасности себя и ее, так как ее тоже не отпустят, пока он не отдаст золото.

Комаров заколебался, но тем не менее еще раз начал клясться, что у него нет золота и в подтверждение своих слов несколько раз перекрестился.

— Вот те, крест святой! Нет у меня никакого золота.

— Отец, не позорь себя и не богохульствуй, — закричала на него молодая женщина. — Я ведь знаю, что у тебя есть золото.

Комаров весь как-то обмяк и стал упрекать дочь в том, что она выдает его тайну и значит не любит его.

— Неправда. Ты же знаешь, как я тебя люблю. Но поэтому то я и хочу, чтобы ты во всем признался и отдал золото.

Тут уж Комаров окончательно сдался. Он заплакал, как-то противно подвывая, по-собачьи, и повез нас показывать, где у него зарыт драгоценный его сердцу клад.

Это было где то в районе Сестрорецка, на его даче. Там нами было изъято золото и другие драгоценности на сумму более, чем 100 тысяч рублей.

Особое место в нашей работе отводилось для валютчиков еврейской национальности. Всех их мы собирали отдельно и воздействовали на них путем специальной агитации.

— Скажите, неужели вы храните золото и валюту, ожидая возвращения царя? Неужели вы хотите вернуть страну к проклятому прошлому, когда ваши дети, которые забыли, что такое «жидовская морда», будут опять преследоваться, так же как преследовались ваши отцы и деды? Как вы могли забыть все то, чему еврейский народ подвергался при царском режиме. Как могли вы забыть погромы, черту оседлости ... — Мне незачем было выискивать примеры из газет или из литературы. В детстве и в ранней юности я на себе перенес все то, о чем рассказывал им, поэтому мои выступления звучали очень убедительно.

Затем я начинал перечислять все то, что дала евреям советская власть.

В результате подобной агитации большинство присутствующих сдавало валюту добровольно. Но исключения, конечно, бывали также и здесь.

Однажды в помещении клуба была собрана очередная группа наиболее упорных валютчиков-евреев, которых уже раньше вызывали и безуспешно агитировали, причем некоторые из них были приглашены вместе с женами. Но ни мои повторные «лекции, ни убеждения опять ни к чему не привели. Валютчики упорно отказывались сдавать валюту.

Тогда я решил попробовать новый метод воздействия. Зал клуба, где находилась группа валютчиков был радиофицирован, а рядом с моим кабинетом находился узел местной радиосвязи. И вот, после очередного выступления, когда я уже потерял надежду уговорить своих упорных кладохранителей, я вернулся в кабинет и вызвал к себе одного, довольно хорошего скрипача-еврея из самодеятельности и попросил его поиграть перед микрофоном, что-нибудь душещипательное: например, знаменитую еврейскую молитву «колнидры», «плач Израиля» и т.п.

Скрипач начал играть, а в зале включили микрофон.

Как рассказывали агенты, находящиеся среди валютчиков, при первых звуках этой музыки в зале все стихло. А затем поднялось невероятное возбуждение, послышались невнятные выкрики, всхлипывания, возгласы и, наконец, рыдания.

Обстановка временного задержания, почти ареста, а также тревога и переживания, связанные с предстоящей утратой накопленных ценностей, усугубляла нервную напряженность. Нежные души нэпманш и нэпманов не выдерживали этой психической музыкальной атаки. Через несколько минут плач сделался почти всеобщим ...

А скрипка, между тем, продолжала скорбно петь, знакомые большинству присутствующих с детских лет трагические мелодии.

И когда, как обычно, кто-то из наших подставных людей заявил о своем желании сдать имеющуюся у него валюту, вслед за ним почти все присутствующие начали также делать подобные заявления. Музыка сломила сопротивление самых упорных, самых жадных нэпманов, которых не в силах были убедить, ни здравый смысл, ни логика.

Не знаю, как можно расценивать такой метод воздействия в настоящее время. Возможно, кое-кто усмотрит в этом нарушение социалистической законности. Но мне кажется, что в этом не было ничего плохого.

Но конечно, среди наших «клиентов»-валютчиков были и такие, на которых не действовали никакие убеждения и никакая музыка.

В связи с этим вспоминается любопытный случай.

Однажды к нам был вызван очень старый еврей, лет семидесяти, в прошлом крупный богач и коммерсант, ярый противник советской власти, воспитанный в духе еврейской буржуазии. Он был малограмотным и, по-видимому, всю жизнь не интересовался ничем, кроме своих накоплений. По всем другим вопросам это был глубоко невежественный человек.

По данным агентуры нам было известно, что он систематически, до последних лет скупал большое количество иностранной валюты. Но, несмотря на очные ставки с маклерами (скупщиками), которые уличали его, он упорно отрицал наличие у него валюты.

При этом, пользуясь своим престарелым возрастом, и зная, что мы поэтому не можем его ни арестовать, ни судить он на допросах вел себя очень хитро, то притворялся глухим, то — непонимающим дурачком.

Мне лично пришлось долго заниматься с ним.

В течение двух или трех часов я пытался тем или иным способом воздействовать на него: призывал к благоразумию, обещал выплатить стоимость валюты советскими деньгами, напоминал обо всех несправедливостях, которые приходилось терпеть евреям при царском режиме и о полном их равноправии при советской власти. Ничто не действовало.

Наш разговор затягивался. Подошло время поесть. Для старика пришлось доставать специальную пищу, т.к. он был фанатично религиозен и ел только «кошерное», т.е. специально приготовленное. Когда ему подали стакан для молока, он придирчиво осведомился, не пил ли из него кто-нибудь из русских. Я заверил его, что стакан новый, купленный специально для него.

После обеда наш разговор возобновился, но старик продолжал упорно клясться, что у него никакой валюты нет.

Тогда я решил избрать другой метод воздействия.

— Да, вы правы, — сказал я, — у вас действительно валюты здесь нет, т.к. вы переправили ее за границу.

Старик насторожился и непонимающими глазами уставился на меня.

— Нам известно, что вы являетесь членом зарубежной организации, ставящей своей целью свержение советской власти и все свои капиталы перевели через иностранное посольство на имя римского папы в Ватикан, для передачи соответствующим сионистским организациям.

Тут я вынул из своего письменного стола первую попавшуюся бумагу и, держа ее в руке продолжал. — Это подтверждается перехваченной нами шифрованной телеграммой на ваше имя, которую вы получили в день вашего рождения (Дату его рождения я узнал, заглянув в начале допроса в его паспорт).

— Ведь недавно был день вашего рождения? Вам исполнилось семьдесят лет, не так ли?

— Да, верно, — с удивление произнес старик.

Тогда я поднес к глазам вынутую из стола бумагу и начал вслух читать тут же сымпровизированный мною текст:

— «Поздравляю вас с днем вашего семидесятилетия, желаю долгих лет жизни и здоровья. Да благословит вас бог в вашей священной борьбе с проклятыми большевиками. Спасибо за денежную помощь, которую вы оказали нам. Деньги будут переданы по назначению. Благословляю вас, ваш Пий одиннадцатый».

Старик выпучил на меня глаза, затряс бородой и быстро, быстро забормотал по-еврейски.

— Вос Пий? Вен Пий? (Что за Пий, какой Пий?). Я никому никаких денег не переводил и не знаю никакого Пия.

— А чем вы это докажете? — перебил его я.

— Чем я докажу? — нараспев и многозначительно произнес он. — Я ничего не переводил, никаких сионистов не знаю, и никакого знакомого Пия у меня нет. Валюта у меня здесь, в Ленинграде!

Ну, раз валюта в Ленинграде, значит «дело в шляпе», — подумал я, но вслух сказал:

— Это еще надо доказать. Сначала докажите, что у вас валюта здесь!

Позабыв обо всех своих клятвах и утверждениях, что у него нет валюты, старик выразил готовность тут же повести нас к месту хранения таковой.

Вместе с двумя работниками, которые почтительно вели старика под руки, мы поехали к нему домой, где он указал место в подполье, Там оказалась зарытой разная валюта на общую сумму около 70 тысяч рублей.

Когда уже заканчивали писать акт об изъятии, старик спросил:

— Ну вот, я вам все честно выдал, а теперь скажите мне, какой мерзавец написал на меня, что я имею связь с каким-то папой Пием?

Я не выдержал и рассмеялся. Старик понял, что я его разыграл, но уже примирившись с действительностью, (тем более, что за сданную валюту, он должен был получить по официальному курсу такую значительную сумму денег, которую он при всем желании не успел бы истратить до конца своих дней), он укоризненно покачивая головой, довольно добродушно сказал:

— Ай-ай-ай, как вы меня перехитрили. А я, дурак, вам поверил. Вы так серьезно читали телеграмму, что я был уверен, что она настоящая. Мне даже страшно стало — вдруг меня в шпионы запишут.

После окончания каждой крупной операции я обычно подробно докладывал о ходе дел Филиппу Демьяновичу. Когда я рассказал ему о том, что спекулянтов-евреев мы выделяем в особые группы. Медведь поморщился.

— Смотри, парень, чтобы нас потом не обвинили в антисемитизме. Что-то у тебя чересчур много валютчиков-евреев.

Я объяснил Медведю, почему мы считаем необходимым поступать именно так, и в конце концов он со мною согласился.

— Ну хорошо. Делай как знаешь.

...

Необходимо отметить, что в период массового изъятия валюты, когда слухи о наших операциях распространились по городу, некоторые валютчики, боясь вызова к нам и расспросов о местах хранения валюты, симулировали сумасшествие и устраивались в частные и государственные психиатрические лечебницы. В те годы отдельные психиатры, имевшие частную практику, за соответствующее вознаграждение, устраивали таких «больных» в лечебные заведения.

И вот, когда тот или иной, взятый нами на заметку валютчик отправлялся в психиатрическую лечебницу, мы вызывали к себе жен или других родственников, и часто те открывали нам «тайны», т.е. указывали место хранения валюты.

После изъятия валюты в психиатрическую больницу шел наш работник, вызывал мнимого больного и сообщал ему:

— Ваша валюта уже у нас. Можете возвращаться домой.

Как правило, «больной» немедленно «поправлялся» и ехал домой.

За несколько месяцев работы наша группа изъяла валюты, золота и драгоценностей на несколько миллионов рублей, сделав немалый вклад в дело индустриализации страны.

Все работники группы, не жалея сил и здоровья, работали дни и ночи, забывая об еде, а иногда прямо валясь с ног от переутомления.

Массовый характер и исключительно большой эффект работы особо-оперативной группы породил невероятное количество слухов и легенд о наших операциях.

В соответствующих кругах населения рассказывались о нас всевозможные небылицы, искажавшие, а иногда и приукрашивающие действительность. Меня эти легенды превратили в какого то «героя», обладающего необычайной силой воли, красноречием и способностью убедить кого бы то ни было и в чем бы то ни было. При этом рисовали мой портрет как человека могучего телосложения, высокого и красивого, хотя на самом деле я был мал ростом, не отличался физической силой и не слыл красавцем, а на макушке у меня уже намечалась довольно заметная плешь.

Рассказывали, что в отдельных нэпманских семьях, если ребенок не хотел есть или спать вовремя, его пугали, что «придет Шрейдер и тебя заберет».

В тот период в Ленинград приезжал на гастроли из Москвы еврейский камерный театр, во главе с народным артистом СССР Михоэлсом. Я очень увлекался Михоэлсом, как артистом и много раз видал его в Москве. Помню на премьере «Короля Лира», на которою присутствовали Луначарский и многие другие видные деятели культуры и искусства, после спектакля в числе поздравлявших Михоэлса на сцену вышел, тогда уже знаменитый актер МХАТа и любимец публики Качалов.

Он опустился перед Михоэлсом на колени, поцеловал ему руку и произнёс дрожащим от волнения голосом, в котором звучали слезы: «Что я могу вам сказать, дорогой мой учитель!». — Этой сценой публика тогда была даже немного шокирована. Ведь Качалов сам был не менее замечательным артистом.

В Ленинграде еврейский театр ставил спектакль «Двести тысяч», в котором Михоэлс исполнял главную роль — бедного труженика, неожиданно выигравшего по лотерее крупную сумму.

В нашей валютной группе было всего два человека, знавших еврейский язык — Фигур и я, но тем не менее, в один из вечеров, освободившись раньше чем обычно, мы решили все вместе посмотреть этот спектакль и заказали по телефону билеты. Дирекция театра оставила для нас билеты во втором ряду партера.

И вот, минут за пять до начала спектакля, наша группа, в штатских костюмах, вошла в зрительный зал и проследовала через весь партер ко второму ряду.

Как только мы вошли, по партеру как бы прошелестел легкий гул взволнованных голосов, и не успели мы разместиться на своих креслах, как вдруг, большинство зрителей партера, один за другим стали подниматься и покидать зрительный зал.

В первое мгновение мы не поняли в чем дело, но затем догадались, что среди зрителей оказалось очень много наших бывших «пациентов». Они, видимо, вообразили, что мы собираемся делать в театре облаву или что-либо в этом роде и решили на всякий случай «смыться».

По окончанию спектакля я зашел за кулисы повидать Михоэлса, с которым был знаком, встречаясь еще в ЦИДРИ в 23 году. Он страшно смеялся по поводу панического бегства из театра бывших нэпманов и валютчиков, вызванного нашим появлением.

— Правда, не особенно приятно играть в полупустом зале, — сказал Михоэлс. — Но, в конце концов, деньги за билеты они заплатили и театр от их ухода не пострадал ... — И отечески похлопав меня по плечу, он добавил: — А вы, наверное, им здорово насолили.

Эта история вскоре стала известна всему Ленинграду.

Примерно в тот же период произошел еще подобный же случаи, но только в меньшем масштабе.

Не имея в Ленинграде на первых порах ни родственников, ни знакомых (не считая сослуживцев), я очень подружился с знакомым мне ранее по встречам на курортах Леонидом Осиповичем Утесовым, и в редкие свободные часы бывал у него на квартире. Его дочь — Эдит тогда еще училась в одном из последних классов школы.

Как-то Леонид Осипович позвонил мне и пригласил на фаршированную рыбу. На мой вопрос, кто будет у него в гостях кроме меня, он ответил, что — все свои: жена, дочь, сестра Софья и еще кое-кто из родственников.

Но когда я в назначенный час вошел в квартиру Утесовых, то увидел огромный накрытый стол и большое количество гостей, среди которых было несколько человек из бывших наших клиентов-валютчиков, которые чуть не упали в обморок при виде моей персоны.

Нечего и говорить, что все они, под тем или иным предлогом постарались поскорее убраться восвояси, не дожидаясь ужина с разрекламированной фаршированной рыбой.

Выпроводив последнего из них, Утесов долго хохотал:

— Ну что? Здорово я вас всех разыграл! — радовался он своей затее.

Несмотря на этот, не очень приятный для некоторых инцидент, все же вечер прошел очень удачно. Леонид Осипович и известная ленинградская эстрадная актриса Рассказова доставили всем присутствующим большое удовольствие своими талантливыми, веселыми выступлениями.

А кроме всего прочего, фаршированная рыба была действительно чудесной, как и весь ужин в одесском стиле. Жена Леонида Осиповича была очень гостеприимной и хорошей хозяйкой.

Между прочим, в период моей работы в Ленинграде по городу упорно распространялся слух, что Леонид Осипович при попытке перехода границы был арестован и у него было изъято пятьдесят тысяч долларов.

Это была очередная артистическая «утка». Утесов никогда не арестовывался и никакого отношения к валютчикам не имел, за исключением того, что кое с кем из них был лично знаком.

Утесов являлся тогда членом Ленинградского Совета рабочих и крестьянских депутатов и был настоящим подлинным советским артистом. Его оркестр в то время почти ежедневно выступал в обеденные перерывы на крупнейших заводах и фабриках Ленинграда с бесплатными концертами.

После проведения в Ленинграде нескольких описанных выше массовых операций по изъятию валюты, среди нэпманских кругов все шире и шире распространялись слухи о безнадежности и тщетности попыток скрытия валюты.

Наряду с этим у многих валютчиков складывалось убеждение, что гораздо выгоднее сдавать валюту добровольно и получать за нее по официальному курсу советские деньги, нежели скрывать наличие валюты, а потом в случае ее обнаружения потерять ее без возмещения, и самому получить высылку.

Все это привело к тому, что валютчики, скрывшиеся в свое время из Ленинграда на Кавказ и в другие города Советского Союза, получив от родных и знакомых информацию о положении дел, стали приезжать обратно в Ленинград и добровольно являлись к нам для сдачи валюты, получая взамен советские деньги.

Ряд заявлении о желании сдать нам валюту поступал и от многих крупных деятелей науки и искусства, имеющих сбережения, вложенные в валюту.

Однажды мне позвонил по телефону крупнейший профессор-хирург — в прошлом лейб-медик двора его императорского величества Федоров (на даче которого, в Гаграх, любезно предоставленной киноработникам хозяином, снимался широко известный кинофильм «Веселые ребята»).

— Простите за беспокойство, — сказал профессор, — Я слышал, что вы собираете иностранную валюту, необходимую для индустриализации страны. Ставлю вас в известность, что у меня имеется некоторая сумма английских фунтов и я хотел бы вам их сдать.

— Вы ошибаетесь, уважаемый профессор, — ответил ему я. — Мы изымаем валюту у спекулянтов и бывших торговцев. Что же касается вас, то вам валюта может понадобиться при научной командировке за границу, для приобретения какого-либо импортного оборудования.

Но Федоров продолжал настаивать, чтобы мы приняли у него валюту и уверял, что она ему ни для чего не потребуется и он всем необходимым обеспечен.

— Если кто либо из советских граждан хочет обменять иностранную валюту на советские деньги, то для этого существует государственный банк. Вы в любой момент можете воспользоваться его услугами, — объяснил ему я.

Профессор поблагодарил меня за разъяснение, а через некоторое время нам сообщили из госбанка, что Федоров обменял довольно значительную сумму английских фунтов на советские деньги.

Это был далеко не единичный случай.
Tags: Ленинград, СССР, госбезопасность
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 22 comments